ИГРУШКИ ИЗ ЧУГУНА. ПАЦАН

Пульсирующая боль опять пришла внезапно, ударила в череп как будто извне и за́стила глаза красным туманом. Она пробуждает во мне злобу, необъяснимую, как говорит Хозяин, злобу. Приступы не стали чаще, но каждый раз боль всё сильнее бьёт по моему сознанию, заставляя делать то, что не поддается никакой логике. Я не ошибся, именно так, ведь вся собачья жизнь построена на инстинкте и логике. Исключая лишь любовь к Хозяину и веру в него. Боль я перетерплю, не в первый раз; главное, чтобы в злобном забытьи я не натворил ничего, за что мне потом будет стыдно перед Хозяином. Он давно заметил: со мной происходит что-то неладное, и, кажется, видит, что я испытываю боль.


Сегодня перед отъездом Хозяин подошёл ко мне, погладил мою квадратную башку, почесал переносицу, хлопнул по лбу ладонью, словно это сигнал, и сказал: «Завтра я привезу Айболита, и всё будет хорошо». Только глаза у него были странные — боли в них было не меньше, чем я испытываю во время приступов. С Айболитом я знаком, он уже лечил меня и зашивал мои раны. Хозяин сказал: «Всё будет хорошо», значит, так и будет. А пока у меня есть время немного отдохнуть перед ночной сменой. Моя работа заключается в охране территории, нескольких зданий и машин, расположенных на ней. Так думает Хозяин, но я знаю: главное — это территория, никто не должен ступить сюда в его отсутствие.
Щенячья пора пробивается в моё сознание, как сон. Я чувствую любовь и тепло матери, её язык облизывает меня с головы до кончика хвоста. Расталкивая братьев и сестер, я пробираюсь к самому удобному и мягкому месту на её теле, утыкаюсь носом в шерсть и засыпаю…


…Меня тискают холодные руки, прячут под одежду; говорят, что я хороший подарок. Мамки рядом нет, я в другом месте и от непонимания происходящего и от страха писаюсь. Здесь очень шумно, люди передают друг другу какие-то бумаги, несколько раз звучит странное слово «граф». Вбегает мальчишка, сын хозяина, хватает меня на руки, тормошит и прижимает к себе, несёт к другим, таким же, как он, мальчишкам, и меня опять тискают, опрокидывают на спину, дёргают за хвост; я рычу и огрызаюсь…
Оказывается, Граф — это моя кличка. Я подрос, и хозяин водит меня на занятия — дрессуру; я уже знаю команды «сидеть», «лежать», «ко мне», «фу»; знаю, с какой стороны надо подходить к хозяину, когда он меня подзывает. С мальчишкой мы подружились, иногда ему разрешают погулять со мной, я тяну поводок, не обращая внимания на его команды, и только голос хозяина сдерживает меня. Я чувствую, что хозяйка боится меня, и мне это нравится, поэтому я часто не отвожу от неё глаз: мой вид и мой взгляд рождают в её глазах страх, который она пытается не показывать.


Иногда, если не видят хозяин с хозяйкой, ко мне подходит младшая сестра мальчишки, садится рядом на подстилку и прижимается к моей шее, а я в знак дружбы облизываю её лицо и руки. В один из таких моментов подбегает мальчишка и с криком: «Он мой!» отталкивает сестру от меня. Я держу его зубами за плечо, держу, не прокусываю! Мальчишка кричит от страха, его сестра плачет, вбегает хозяйка. Она набрасывается на меня, выхватывает мальчишку из моей пасти и кричит хозяину: «Убери его сейчас же из нашего дома! Он вырос и превратился в зверя! Я тебе говорила, что это случится!..» Я не понимаю, из-за чего шум и крики, но чувствую, что сделал что-то нехорошее…
Я привязан поводком к дереву — хозяин привязал и ушёл. Терпеливо жду его возвращения, уже хочу есть. Я знаю это место, недалеко площадка для выгула, мы с хозяином часто приходили сюда. Он спускал меня с поводка, и я обегал здесь всё вокруг, иногда теряя его из виду.


Первый день был лёгким, в самую жару густая тень дерева прикрывала меня от палящего солнца. Ночью к чувству голода прибавилась жажда. Но я не обращал на это внимания, я прислушивался к звукам, пытаясь узнать среди них знакомые шаги хозяина. Я понимал, что обманываю себя, — мой нюх раньше, чем слух, подсказал бы его приближение, — но не хотел верить в то, что хозяин привязал меня к дереву, чтобы я не вернулся домой.
На второй день мимо прошли мальчишки. Они заметили меня, но приближаться не стали, а со словами: «Апорт, апорт» кинули мне ветку. Поняли, что я не обращаю на них внимания, засмеялись и ушли. Через мгновение с той стороны, где они скрылись, прилетел камень. Я взвизгнул не от боли, хотя она была ощутимой даже для меня; я не ожидал удара: за что? Я знал, кто бросил камень, я видел его глаза, полные страха и ненависти. Он не защищался сам, не защищал ни свою территорию, ни свою еду, ни, в конце концов, своего хозяина. Среди собак и, как я теперь понимаю, среди людей тоже встречаются такие шавки. Они не бросаются на соперника грудью, а, выждав удобный момент, стараются напасть сзади и вцепиться в ляжку или хвост.


Следующие несколько дней не отличались разнообразием, если не считать котёнка, который подошёл ко мне слишком близко. Голод я немного утолил, а вот жажда стала мучить сильнее. Я слышал лай собак и голоса их хозяев, доносившиеся с площадки для выгула. Иногда с наступлением темноты какое-то время слышалось журчание воды. Она заливала землю вокруг окружавших меня кустов и деревьев, но до того дерева, к ветке которого был привязан я, не доходила. Несколько раз мимо проходили мальчишки, они что-то кричали мне и гримасничали. Я не обращал на их кривляние никакого внимания, как не придавал значения боли от ран на голове и рёбрах. Один из камней разбил мне нос так, что кровь стекала в пасть, но сил, чтобы слизнуть её и спрятаться от жары в тень, не было. Мной овладела апатия — я понял, что хозяин меня бросил.


Очнулся я оттого, что мамка облизывала меня, как в детстве. Я приподнял веки и увидел лизнувшую меня в нос Чуму, рядом кругами бегал Гек. Старые знакомые по площадке для выгула… Остатки воспитанности придали мне сил, и я пошевелил хвостом в знак приветствия. Чума негромко тявкнула, Гек убежал. Её присутствие меня успокоило, и я опять провалился в забытьё. Чьи-то ладони поднесли к моему носу воду, отчего я пришёл в себя, открыл пасть, и капли попали в неё. По запаху я узнал хозяйку доберманов Чумы и Гека Наташу. «Вставай, вставай сейчас же. Ты собака мясников, ты ротвейлер, ты сильный. В тебе ещё много силы… — одной рукой она держала мой поводок, а другой гладила меня по голове и строго, жёстко, но в то же время ласково говорила: — Встать! Пойдём домой!» Я с трудом поднялся. Со стороны это было жалкое зрелище — худой, шерсть в кровавых ошмётках, дрожащие хромающие лапы, на морде застывшая кровь из разбитого носа, потухший взгляд.


В первые дни я боялся выходить из дома, на меня накатывал ужас, когда Наташа брала поводки. Она защёлкивала один на Геке, второй — на Чуме и с моим поводком подходила ко мне: «Мы идём гулять. Тебе надо проветриться, а потом мы вернёмся. Я тебя не брошу!» В такие моменты я плохо понимал, что хотела внушить мне Наташа, но её уверенный голос успокаивал. Она не боялась меня, она знала, что меня не нужно бояться. Если соблюдать некоторые правила (не таскать меня за хвост, не открывать пасть, чтобы посмотреть, какое у меня чёрное нёбо, не отбирать еду) — это я так думал. Как оказалось, у Наташи были свои правила поведения для собак. Нельзя было: метить территорию в доме; на прогулке хватать с земли то, что покажется вкусным («Фу, Граф, это гадость, фу!»); встав на задние лапы, передними обнимать хозяйку. Я научился беспрекословно раскрывать пасть, если Наташа решала осмотреть мои зубы или отобрать мою добычу. Но главное правило — нельзя было, будучи спущенным с поводка и бегая по площадке, упускать Наташу из виду. Кстати, Чуму и Гека наказали в тот день, когда они нашли меня.


У Наташи мне понравилось. Воды и пищи было вдоволь, я отъелся. Конечно, не обошлось и без конфуза: на второй день моего пребывания там нос уловил запах похлёбки. С затуманенной от перенесённых жажды и голода головой, на ещё не совсем окрепших лапах я добрался до источника аромата — на полу у стены стояла кастрюля с дымящимся варевом, наполовину прикрытая крышкой. Сбросить её носом и приступить к трапезе было секундным делом. Я не сразу обратил внимание на то, что похлёбка горячая. Краем глаза я видел Гека, сидевшего рядом и равнодушно смотревшего на меня, но не хотел делиться ни с кем, даже с ним и с Чумой.


Вбежала Наташа с хлыстом в руках, я ощутил несколько хлёстких ударов по спине и лапам и только потом услышал её крик: «Ещё раз говорю: фу! Нельзя! Горячее!» Оскалившись, я попытался рыкнуть на Наташу, но в этот момент сознание прояснилось и пришло понимание: она меня не боится, я на чужой территории, по бокам присели готовые к прыжку Чума и Гек. Доберманы не скалились и не рычали на меня, но я знал: если они решат, что с моей стороны исходит угроза хозяйке, это будет последний миг моей собачьей жизни.


Рык застрял в обожжённой пасти, я поджал хвост, лёг на пол и положил лапу на нос, прикрыв глаза. Я не испугался доберманов и мне не было стыдно за свою несдержанность, я просто сделал то, чего от меня ждали: поджал хвост и упал на брюхо — признал, что территория чужая, и свою неправоту; прикрыл глаза лапой — люди расценивают это как раскаяние в содеянном. Наташа для закрепления урока ещё раз протянула меня хлыстом по спине, выбив из шерсти пыль, рассмеялась и сказала: «Да, так я тебе и поверила, артист. — Она осмотрела мой нос, раскрыла пасть и заглянула в глотку. — Удивительно, но, похоже, мы обойдёмся без лечения. У тебя что, глотка лужёная? Так, хорошо, час-полтора перевариваешь то, что сожрал, и купаться!»


Позже, вычёсывая из моей шкуры свалявшуюся шерсть, Наташа выговаривала мне: «На первый раз прощаю; вернее, это простительно тебе, учитывая, в какую ситуацию ты попал. Хозяин две недели не приводил тебя на площадку, и мы все решили, что он повёз тебя на выставку в другой город, как и собирался. А ты, оказывается, всё это время старался не сдохнуть. Подал бы голос, мы же были рядом! Ну да ладно, подлечу, подкормлю тебя, Гектор и Чумба присмотрят за тобой и напомнят некоторые правила поведения, а там, глядишь, и нового хозяина тебе найдём».


Днём Наташа выводила нас на прогулку во двор дома и с поводков не спускала. Когда я слышал ребячьи голоса, то резко останавливался и внимательно всматривался туда, откуда они доносились. Неважное зрение не позволяло мне издалека узнать тех мальчишек, что бросали в меня камни, но их голоса, запах страха и ненависти я узнал бы. Мальчишки, летящие камни, боль и обида прочно засели в сознании! Наташа чувствовала изменение в моем настроении, резко дёргала за поводок и хлопала меня по лбу: «Что, досталось тебе от ребятни? Забудь, не обращай ни на кого внимания, тебя больше не обидят». А мне хотелось найти того, кто бросался в меня, подбежать свободно, без поводка и, наклонив голову набок, посмотреть ему в глаза. Я не брошусь на него, не стану пугать рычанием — мне достаточно будет того, что я увижу в его глазах ужас и страх за свою шкуру.
А вечерами мы толпой шли на площадку для выгула. Наташа спускала нас с поводков, негромко звучала команда «гулять», и мы, почувствовав свободу, разбегались в разные стороны. Чума с Геком держались вместе, ведущей в паре была Чума. Гек следовал за ней, по пути обновляя свои метки. Иногда он, играя, бросался на Чуму, покусывая её за холку или ляжку, но она пресекала его игривые нападения грозным рыком: «Не время!»
У меня были свои дела. Первое время я отлёживался у ног Наташи, не в силах и страшась отойти от неё, потом осмелел и стал гулять рядом, поминутно оглядываясь: «Не ушла ли?» В один из вечеров, сделав «финт хвостом», как говорит Наташа, я нырнул в кусты и вдруг оказался у дерева, к которому был привязан ещё недавно. Надеясь встретить здесь хозяина, я увидел ветку, повреждённую в том месте, где был узел поводка; услышал журчание воды, так и не доходившей до дерева; в голову ударило чувство жажды, голода и безнадёжности. Хозяина не было. Краем уха я слышал голос Наташи: «Граф, назад, ко мне! Чума, приведи его ко мне! Гектор, рядом!» Нос Чумы ткнулся в шею, выводя меня из оцепенения.


«Ты плохо воспитанный пёс! — выговаривала мне Наташа. — Ты прогуливал занятия в школе? Запомни, Граф: гуляя, ты всегда должен видеть хозяина! Случись что с тобой, он всегда придёт тебе на помощь! А если ему понадобится твоя помощь, твоя защита? А ты бегаешь где-то в это время?» Я был по-настоящему виноват и понимал это. В моих глазах Наташа прочитала просьбу о прощении и замолчала. Домой я шёл на коротком поводке, настолько коротком, что боком тёрся о её ногу. И мне было приятно сознавать, что я нужен кому-то.


«Сегодня пойдём на смотрины, познакомлю тебя с новым хозяином, — сказала Наташа, пристёгивая к моему ошейнику поводок, — веди себя прилично, постарайся ему понравиться. По голосу и манере говорить человек вроде адекватный; надеюсь, тебе повезёт. Были и ещё звонки, но сейчас встреча с первым позвонившим. Впрочем, если он мне не понравится, будем искать тебе другого хозяина».


Человек уже ждал нас. Выше ростом и намного старше Наташи, он настороженно разглядывал меня. Страха, который внушает мой вид, я не почувствовал, да и повода не было. Я притворился, что занят более важными для меня делами: пометил дерево, рядом с которым мы стояли; покрутил головой по сторонам, выискивая котов; сделал стойку на раздавшиеся крики ребятни. Наташа тем временем рассказывала мою историю: «Кличка Граф, по документам породистый. Видела паспорт, порода в нескольких коленах, возраст около года, положенные до года прививки сделаны. Прежний хозяин собирался везти Графа на выставку, потом что-то произошло, он вывел собаку в лесополосу, привязал к дереву и ушёл. Граф был без еды и питья две с половиной недели. Мои доберманы случайно наткнулись на него, уже издыхающего. Мне сказали, что Граф искусал ребёнка. Если это правда, в чём я очень сомневаюсь, то собаку нужно было довести до белого каления, чтобы она так поступила. Я сама заводчица, у меня пара доберманов. Выставки, судейство — это моя работа. Насмотрелась всякого, несколько собак были у меня на передержке: кого выхаживала, кому мозги вправляла, искала им новых хозяев, но такого экземпляра ещё не встречала! Когда Граф очухался, оказалось, что он весёлый и очень умный пёс, только с искалеченной психикой. Дворняги по природе своей более устойчивы к стрессам, у них, особенно бездомных, вся жизнь — стресс. У породистых собак не так: за ними ухаживают, лелеют, зачастую потакают их прихотям, они получают больше внимания и ласки от своих хозяев, и вдруг по какой-то причине — отлучение от дома! Для любой собаки это наказание, несоизмеримое с проступком».


Вдруг Наташа прервала себя на полуслове и смутилась: «Извините, увлеклась. В своё время это была моя дипломная работа. На примере Графа я могла бы шире развернуть эту тему». — «Всё в порядке, Наташа, мне интересно всё, что касается Графа и собак вообще, — улыбнулся мужчина. — Мне нужен друг и по совместительству охранник на небольшую производственную базу. Вы, Наташа, сегодня присмотрелись ко мне, я увидел Графа, он мне понравился. Через неделю я дострою вольер и, если с вашей стороны не будет возражений, заберу пса. И ещё: вот деньги на его недельное содержание и пачка сухариков в подарок Графу. Если вы найдёте ему другого хозяина, я, конечно, расстроюсь, но деньги назад не потребую. Всего доброго, до встречи через неделю!» Мужчина погладил меня по голове, сел в стоявший рядом автомобиль и уехал. «Слушай, Граф, по-моему, мы нашли тебе хозяина. Я в шоке — изложил всё коротко и ясно, — засмеялась Наташа. — Но спешить не будем, у нас ещё две встречи. А сейчас домой, заберём Гека и Чуму — и на прогулку».


На площадке для выгула я краем глаза заметил, как к Наташе подошли женщина с мальчишкой. «Граф, ко мне! — услышал я её команду. — Чума, Гек, гулять!» Доберманы, рванувшие было со мной на голос хозяйки, остались на месте. Подбежав, я сел у её левой ноги, посмотрел на гостей — и оторопел! Я смотрел в глаза мальчишке, кидавшему в меня из-за кустов камни!


«Нужно было по телефону сразу сказать, что у вас есть сын, — услышал я продолжение разговора. Наташа заметно волновалась. — В семью с детьми я собаку не отдам. — Почувствовав перемену в моём настроении, она защёлкнула карабин поводка на ошейнике и притянула мою голову к бедру. Голос женщины воспринимался мной как размытый звук, я видел полные ужаса глаза мальчишки. — Не надо меня уговаривать, всего хорошего!» — Наташа резко дёрнула поводок, оттащила меня в сторону и обратилась уже ко мне: «Что это было?! Тебе же сказали: на детвору не обращать внимания!» Я даже не удивился, увидев Чуму и Гека, стоявших по бокам от Наташи и готовых броситься на меня.
Через несколько дней состоялась ещё одна встреча, вспоминать которую мне неприятно. Я висел в воздухе, болтая задними лапами и ища опору. Ошейник сдавливал горло, я визжал, рычал и пытался достать клыками руку, державшую меня за поводок на весу: «Хороший пёс, молодой и злой!» Наташа повисла на ней всем телом, вырвала поводок: «Пошёл вон, идиот! Припёрся пьяный!» Она с трудом удерживала меня, я рычал, брызгал слюной и старался дотянуться до ненавистной руки. Мужчина, намного выше и в несколько раз упитаннее Наташи, опешив от её наскока, пытался что-то сказать в своё оправдание, но она, не слушая его, вела меня домой, приговаривая: «Успокойся, успокойся, я кому сказала? Господи, мне бы самой успокоиться!»


Мы едем на моё новое место жительства. Я сижу в кабине небольшого грузовика возле двери и с интересом смотрю в окно. Наташа общается с водителем, тем самым мужчиной, приносившим сухарики: «Помните, при первой нашей встрече я рассказывала о бездомных псах? Так вот, собака, жившая рядом с человеком в квартире, в доме, во дворе дома и по воле хозяина оказавшаяся без присмотра, на улице, кардинально меняет своё к нему отношение. Предательства она не прощает, особенно если это служебная собака. «От любви до ненависти один шаг» — это, по-моему, не столько об отношениях между людьми, сколько о тандеме человека и собаки. Благодаря своему характеру она ненадолго становится вожаком своры бездомных псов. Ненадолго, потому что непривычные голод и холод, наложенные на стресс от потери хозяина, приводят к болезням и неминуемой смерти. Но на несколько месяцев эта стая становится грозой района обитания. О человеческих жертвах таких стай вы наверняка уже слышали». — «Наташа, моя база находится в промышленной зоне, в километре от посёлка, и работающие у меня люди несколько раз отбивались от бездомных собак. Их тут около десятка, но в большие своры они не собираются. Да, кстати, мы приехали. — Водитель остановил грузовик, выключил двигатель и произнёс, улыбаясь: — Добро пожаловать!»


Наташа открыла дверь, и я вывалился из кабины грузовика. Поводок не дал мне сразу броситься на исследование новой территории. Наташа перецепила меня на другой поводок, металлический, прикреплённый к вольеру. Первым делом я подбежал к плошке с едой и съел всё, что в ней было, полакал немного воды из стоявшего рядом ведра и почувствовал себя счастливым! Нос ощутил запах другого воздуха, не городского — чистого, с примесью прелых листьев, свежескошенной травы и близкой воды. Он защекотал мои ноздри так, что я несколько раз чихнул. Наташа засмеялась: «Ему придётся привыкать не только к новому хозяину, но и к свежему воздуху и простору!» Мужчина присел возле меня, потрепал за шею, заглянул в глаза и сказал: «Подружимся. Кстати, по характеру ты пацан, а не граф. Документов, подтверждающих твою родословную, нет, мне нужен друг, а не паспорт, поэтому зваться ты будешь Пацан. Наташа, не возражаете?» — «Нет, всё в порядке, может, смена клички пойдёт ему на пользу. Графу неприятностей хватило с лихвой; надеюсь, Пацану повезёт больше!» Прочихавшись, я обследовал вольер и заглянул в конуру.


На следующий день мы обошли территорию. Я так энергично тянул поводок, что Хозяину приходилось одёргивать меня: «Не спеши, Пацан, рядом!» Несколько рывков поводка с повтором команды «рядом», и я, вспомнив, что того же добивалась от меня Наташа, пошёл медленнее, подстроившись под шаг Хозяина. Изредка я останавливался, оставляя метки, и Хозяин смеялся: «Расставляй часовых, теперь это зона твоей ответственности!»
Мелкими шажками подобралась слякотная пора. Ветер выбивает из нагнанных туч дождь, горстями бросая его на крышу вольера. Я лежу в сухой и тёплой конуре, отдыхая после ночного дежурства. Я сплю, но мои уши настороже, а сознание отсеивает обычный шум, стараясь выделить звук подъехавшей машины или шаги постороннего человека. Тогда я выскакиваю из будки и лаем предупреждаю Хозяина о гостях.


Притирались мы с ним друг к другу недолго. Первый раз недоразумение произошло, когда Хозяин приехал на базу и подошёл, чтобы, как обычно, погладить меня, а я встал на задние лапы, передние положив ему на грудь. Я получил чувствительный, но не болезненный удар коленом под дых и услышал: «Больше так не делай! Я в чистой одежде, ещё не переоделся!»


Иногда, надев рабочую одежду, Хозяин подходит и, хлопая себя по груди, приглашает на обнимашки. Я подбегаю, становлюсь на задние лапы и пытаюсь облизать его лицо. Хозяин смеётся, отворачивается и треплет меня за уши и шею, я прижимаю голову к его груди и замираю, чувствуя, как он гладит меня. Постояв так немного, я получаю шлепок по голове — это значит «хватит телячьих нежностей».


Второй раз случился, когда Хозяин принёс плошку с едой, скомандовал: «Ешь!» и решил подвинуть её ближе ко мне. Я склонился над едой, напряг лапы и, чуть повернув морду в его сторону, не глядя ему в глаза, зарычал: «Не трогай, моё!» Хозяин не испугался, но рассердился сильно! Со словами: «Права Наташа, надо ещё вправлять тебе мозги» он взял с крыши вольера кусок шланга и отхлестал меня по бокам: «Нельзя на меня даже рычать! Я Хозяин!» Я не почувствовал боли — кусок шланга не шёл ни в какое сравнение с хлыстом Наташи, — но испугался очень сильно, перед глазами тут же возникло дерево в лесопосадке, к ветке которого меня привязали. Я перевернулся на спину и вытянул передние лапы, удары прекратились. Хозяин поставил ногу мне на грудь, наклонился надо мной и, глядя в глаза, без злости, но сердито сказал: «Лапы задрал! Сдаёшься? Запомни: ещё раз такое повторится — отхлещу по-настоящему!»


С моей стороны претензий к Хозяину нет, лишь иногда, когда вода в ведре застаивается и пить её противно, я опрокидываю ведро. Хозяин замечает это, молча забирает его и через некоторое время приносит свежую воду.


Нередко Хозяин спускает меня с цепи, звучит команда «гулять», и я, с проскальзыванием всех четырёх лап, бегаю по территории, изредка останавливаясь, чтобы обновить метки. Помню свою первую отлучку с территории. Обычно Хозяин присматривал за мной, но в тот день он отвлёкся, и я, заметив это, выбежал за ограду. Чувство полной свободы охватило меня, я мчался, что называется, куда глаза глядят и даже не заметил, как оказался окружённым бездомными собаками. Я остановился, со всех сторон раздавался визгливый лай. Краем глаза я заметил, как одна из собак пересекла определённую мной черту сближения и попыталась вцепиться мне в ляжку. Круто развернувшись и клацнув перед её носом зубами, я зарычал. Завизжав от страха, она отпрянула назад и, поджав хвост, побежала, думая, что я гонюсь за ней. Круг распался. Остальные псины, отбежав, стали лаем подбадривать друг друга, но никто из них больше не приблизился ко мне. Вожака, который подал бы им пример, среди них не было. Не обращая больше внимания на бездомную свору, я побежал дальше.


В тот же день я познакомился с эрдельтерьерами. Боб был с меня ростом, с гордой осанкой, худой, но жилистый и сильный. Ева оказалась немного меньше него, с потухшим взглядом. Заметно было, что какая-то болезнь подтачивает её изнутри. Сделав круг и обнюхивая друг друга, мы с Бобом, не почувствовав взаимной неприязни, разошлись. К Еве я подходить не стал и правильно сделал: вскоре я узнал, что она ушла. Ушла туда, откуда ещё ни один пёс не вернулся.


При следующей встрече Боб без причины напал на меня. Он выбежал из-за бетонных блоков, сложенных у забора, и, коротко рыкнув, грудью сбил меня с лап. Его оскаленная пасть, целившая в холку, разорвала мне левое ухо, и мы, сцепившись, клубком покатились по земле, поднимая пыль. Недоумение мгновенно сменилось яростью, я вцепился в шею Боба, его закрученная в колечки шерсть набилась в пасть, не давая клыкам пробиться к шкуре; когтями задних лап я полосовал ему живот, отталкивая от себя. Никто из нас не визжал от боли и не просил пощады. В пылу схватки мы выкатились на дорогу. Драку прекратил сигнал подъехавшего автомобиля. Разбежавшись в разные стороны, чтобы не попасть под колёса, мы решили, что для первого раза достаточно. Я побрёл домой, дрожа от возбуждения и заново переживая схватку с Бобом.


Мы ещё не раз устраивали собачьи бои, и из года в год счёт побед держится ничейным. То Боб отлёживается в кустах или под забором, зализывая раны, то я, дождавшись темноты и отъезда Хозяина домой, с трудом заползаю в будку и день-два не высовываю нос. А в тот день Хозяин ждал возле вольера. Увидев меня, хромающего, с виновато опущенной головой, он не стал ругать за отлучку с базы, сказал только: «Что, в первую же самоволку умудрился подраться? Я смотрю, досталось тебе крепко! — И, заметив кровь: — Твою мать, да у тебя ухо почти оторвано! Сидеть! Я сейчас переоденусь в чистое, и поедем к Айболиту».


Высокий круглолицый Айболит встретил нас приветливо: «Молодой боец у меня в гостях! — И Хозяину: — Здравствуйте, всё вижу, поднимите его на стол, обмотайте поводком пасть и держите, а я заштопаю ухо». После «штопки» я лежал на столе и прислушивался к разговору Айболита с Хозяином: «Мне нужно записать ваше посещение лечебницы. Итак, Ваша фамилия и его кличка; сколько ему лет; место проживания пса и Ваш телефон». Айболит записал ответы Хозяина в журнал, положил что-то на стол и сказал: «Это лекарство: в тюбике мазь, в ампулах антибиотики, ставить уколы внутримышечно, один раз в день. Сможете? Прекрасно! Через неделю жду вас на осмотр и вакцинацию. Псу два с половиной года, пора повторить. Оплата за приём и лекарство — в кассе, вот счёт для кассира, — и мне: — Выздоравливай и больше не дерись». Айболит и Хозяин рассмеялись и пожали друг другу руки.


В одну из весенних «увольнительных», как называет Хозяин мои отлучки с базы, я познакомился с Зинкой. У неё тоже есть свой хозяин и своя территория. Её ворота были открыты, я забежал во двор, покрутился между остовами автомобилей и замер, почувствовав пристальный взгляд. В глубине двора, возле будки, на привязи, сидело чудо — тело крупного ротвейлера венчала голова дворняжки! Зинка не облаяла меня, а припала на передние лапы, улыбнулась и завиляла задом. Приняв явное приглашение познакомиться, я подошёл ближе. У неё были широкая грудь, крепкие, широко расставленные лапы, чёрный окрас с рыжими подпалинами на груди и лапах. Но голова — маленькая, с узким длинным носом. И добрые умные глаза. Эстетический дискомфорт я испытывал недолго — Зинка стояла рядом с кастрюлей, полной еды. Она заметила мой интерес, сделала шаг назад и села: «Угощайся». Голода я не испытывал, но время, проведённое в лесопосадке без еды и питья, наложило на меня своеобразный отпечаток: я продолжаю жрать, пока не набью свой желудок до состояния барабана. По привычке вылизав дно кастрюли, я вновь обратил внимание на Зинку и, принюхиваясь, обошёл вокруг неё. Запах мне понравился и напомнил об обязанности продолжить род. Я лёг возле будки, Зинка прилегла рядом и лизнула меня в нос… Возвращался я от неё затемно. Во мраке ступил в какую-то лужу, и лапу обожгли угли непотушенного костра, которые я не смог стряхнуть.


Хозяин приехал, как всегда, рано утром и молча подошёл к вольеру. Это не предвещало ничего хорошего. Не наступая на больную лапу, я вышел к нему, сел, держа лапу на весу, и приготовился выслушать привычный выговор за самоволку. Он присел, осторожно взял мою лапу, осмотрел, принюхался и воскликнул: «Да твою ж мать! Где ты умудрился залезть в серную кислоту?! — вернулся к автомобилю, открыл дверь багажника и скомандовал: — Быстро в машину, поедем к Айболиту!»


…Опять стол, пасть перетянута бинтом, повреждённая лапа свешивается со стола. «Я думаю, вы будете посещать лечебницу регулярно, по крайней мере раз в два года, исключая, конечно, ежегодную вакцинацию от бешенства, — сказал после осмотра Айболит и продолжил: — Рана серьёзная, можно попробовать зашить, но остатков кожи между пальцами может не хватить, и будет только хуже. Антибиотики внутримышечно, один раз в день. Вот рецепт, заедете в любую аптеку, купите присыпку, она обезболит, подсушит и поможет природной регенерации вашего Пацана. Да, кстати, рану не бинтовать!»
Следующие несколько дней я жил среди работающих станков. Хозяин постелил на бетонный пол кусок одеяла, похлопал по нему и негромко сказал: «Место». Принёс ведро с водой, осторожно промыл лапу с мылом, просушил рану между пальцами чистой тряпкой и не пожалел присыпки. Эта процедура повторялась два раза в день. Иногда я взрыкивал от боли и клыками хватал Хозяина за руки. Он, смывая нагноение и остатки присыпки между пальцами повреждённой лапы, отмахивался и бурчал: «Не мешай, терпи!» Три раза в день Хозяин, обмотав больную лапу тряпкой, выводил меня на прогулку. С каждым разом болело всё меньше, и вот настал день, когда он, промыв лапу, воскликнул: «Новая кожа появилась! Скоро будешь бегать, Пацан!» Хозяин радовался так, словно это он начал выздоравливать!


История с Зинкой получила продолжение осенью. На базу заехал автомобиль, из него вышли водитель и пассажир, но, увидев, как я с интересом их разглядываю, вернулись в машину. Посигналили, я подал голос, и из цеха появился Хозяин. Он похвалил меня и коротко приказал: «В будку». В будку я не полез, прошёл в вольер, лёг и стал прислушиваться к разговору. Водитель опять вышел из автомобиля, пожал Хозяину руку и спросил о щенках ротвейлера. «У меня кобель, Пацан, щенков быть не может, — рассмеялся Хозяин. Он оглянулся, и его взгляд упал на мою зажившую уже лапу. — Стоп, теперь мне многое понятно! Выезжайте за ворота направо, через сто метров поворот налево, проедете между двух тополей, ещё левее, и упрётесь в авторазборку. В это время ворота открыты. Там и спросите щенков». Гости уехали, а Хозяин подошёл ко мне, осмотрел лапу ещё раз и сказал: «К Зинке бегал, там и кислоту нашёл? Щенки хотя бы красивые получились?» И потрепал меня за уши.


В степи много интересного и чуть меньше живности, годной на еду. Мыши-полёвки шли на один укус — нос определял место, где находится гнездо, когти взрывали землю, только комья и корни травы били фонтаном позади меня. А дальше вступала в дело сноровка: клац — глоток, клац — глоток, и так несколько раз, пока последняя из разбегающихся мышей не окажется в животе. С сусликами было сложнее — только парочка их порадовала мой желудок. Один даже набросился на меня, целя в нос, но я увернулся и прервал его полёт, сомкнув пасть на щуплом тельце.


Однажды, по воле случая, я узнал вкус охоты. Недалеко от моей территории, вдоль просёлочной дороги, ежедневно утром и вечером прогуливаются коровы вперемежку с овцами, утром — в степь, под вечер — обратно. Следит за ними пастух на лошади. У меня была самоволка по случаю порвавшегося ошейника, я выискивал мышей рядом со стадом, когда краем глаза заметил выскочившее из-под коровьих копыт незнакомое мне существо — шерсть с рыжинкой, длинные уши и такие же задние лапы. Пока я соображал, что бы это могло быть, оно буквально растворилось в степи. Любопытство взяло верх, и я пошёл по его следу. Незнакомый запах увёл меня довольно далеко от стада. Настороженные уши уловили всхрап лошади пастуха, я обернулся и обомлел: на меня неслось то самое длинноухое животное, видимо, вспугнутое лошадью. Сердце подскочило к горлу, лапы прижали тело к земле, я приготовился… В последний момент существо заметило меня и попыталось прыгнуть в сторону, но мой опыт боёв с Бобом не подвёл: предугадав следующее движение жертвы, я тоже прыгнул. Челюсти сомкнулись на ляжке длинноухого, хрустнула кость, а по ушам ударило верещание. Чтобы остановить неприятный звук, я несколько раз мотнул головой. В теле длинноухого раздался щелчок, и верещание прекратилось.


На базу я вернулся с добычей в зубах. Хозяин стоял у вольера, держа в руках новый ошейник, будто приз за удачную охоту. Я гордо прошёл внутрь, опустил длинноухого на землю и сел у левой ноги Хозяина. «Вижу, ты добыл зайца, поздравляю, — улыбнулся он. И строго добавил, выделяя каждое слово: — Ты. Опять. Оставил. Базу. Без. Охраны!» Хозяин молча надел на меня новый ошейник, защёлкнул карабин с цепью и ушёл, расстроенный, в цех. От последних его слов я приуныл, помотал головой, чтобы обновка легла удобно, и вспомнил об оставленном в вольере зайце. Прилив аппетита смыл уныние, а так как вечернюю порцию похлёбки я не получил, то прикопанная возле будки половина тушки косого не успела завонять.


На шестом году жизни я познакомился и с волками. К тому времени я отточил тактику охоты на зайцев до совершенства. Рано утром длинноухие из степи пробирались к базам, где работали люди, а вечером возвращались обратно. Изредка, получив «увольнительную», я обязательно выбегал за ограду базы и шёл на поиски зайцев. Когда ветер дул в сторону степи, день был удачным: запах косого мне знаком, так что определить, есть ли он там и где именно, не составляло труда. Отметив его лёжку, я уходил за дорогу в степь и терпеливо ждал. Под вечер пастух гнал овец и коров в посёлок, и если стадо не вспугивало зайца или он пробегал далеко от меня, приходилось задерживаться ещё на какое-то время.


С наступлением сумерек работники промзоны выезжали по степной дороге на трассу, ведущую в город, домой. Появлялось сразу несколько автомобилей, и, заслышав шум их двигателей, я делал стойку и внимательно всматривался в свет фар. Испуганный звуками, длинноухий выбегал на дорогу, недолго скакал в свете фар и резко сворачивал в степь. Этого времени мне хватало, чтобы перебежать и залечь в засаде на его пути. В тот вечер всё сложилось хорошо. Лёгкий ветерок обласкал мой нос запахом бегущего на меня зайца. Глаза разглядели его, вынырнувшего из сумерек. Мозг просчитал точку встречи клыков с беззащитным в прыжке телом. Лапы напряглись, прыжок! Заяц даже не взвизгнул. Я ощутил кровь на клыках… и боль в хвосте! Кульбит, который меня заставила совершить неведомая сила, завершился приземлением на все четыре лапы. Выплюнув собственную плоть, я огляделся — моя добыча уносилась в зубах огромного волка.


Утром приехал Хозяин, по следам крови подошёл к вольеру, вытащил меня из будки и осмотрел с носа до… Кончика хвоста не было. «Сколько раз в драках тебе драли хвост, но чтобы откусить?! — он ткнул пальцем мне в лоб и продолжил: — Если бы защитники животных знали, что́ из тебя вырастет, они в виде исключения разрешили бы купировать тебе в младенчестве хвост!» Дальше отработанная схема: перевязка на скорую руку, багажник «форда»-универсала, клиника Айболита. Я сам запрыгиваю на стол и ложусь на правый бок мордой к стене. «Цирк, да и только! — смеётся Айболит, осматривая повреждения. — Откушен самый кончик. Рану обработаю, но зашивать не буду. Выражение «Заживёт как на собаке» — это про тебя, Пацан! — И обращаясь к Хозяину — Вы, как всегда, вовремя: пора вакцинировать его от бешенства».


При второй встрече с волком, через год, удача была на моей стороне. Рано утром я увидел, как незнакомая крупная собака, прихрамывая, тащила по степи на загривке ягнёнка. Когда я подбежал к ней ближе, порыв ветра донёс до меня знакомый уже запах. Волк! Азарт и желание отобрать добычу пересилили страх перед крупным хищником, и я избрал испытанную ранее на себе тактику — разогнавшись, ударил его грудью в бок. Не ожидавший нападения, он выпустил из пасти свою добычу, но устоял на лапах. Оскалившись и рыча, мы присматривались друг к другу. Старый, измождённый голодом степной волк. Ляжка прокушена, на шее рваная рана, кровь течёт не останавливаясь — в недавней схватке ему крепко досталось от охранявшей отару собаки. Он перестал рычать, безысходность притушила ярость в глазах, волк сделал полшага, шаг, два шага назад, развернулся и побрёл в степь, оставив добычу. Я долго провожал его взглядом. Огляделся вокруг и, убедившись, что мне никто не помешает, принялся за ягнёнка. Половину тушки я привычно закопал возле будки в вольере.


А этой весной на вверенной мне территории, на огромном вязе поселилась пара ворон. Они долго обустраивались, таскали прутья и небольшие ветки, переплетая их; приносили в клювах кашу и обмазывали ею своё строение. Я наблюдал за ними с большим интересом. Хозяин тоже заметил новосёлов, и они ему не понравились: «И зачем нам такие соседи, Пацан? Соловьи и иволги больше сюда не прилетят, будем слушать карканье!» Но скоро затея ворон чуть было не провалилась. Соседская кошка Дымка тоже увидела гостей и решила, видимо, познакомиться поближе. Она выбрала день, когда я сидел на цепи, нагло прошла мимо меня, забралась по стволу дерева в недостроенное гнездо и стала подстерегать, как она думала, добычу. Вороны прилетели с прутьями в клювах, а их уже ждала Дымка. Битва была шумной и скоротечной. Кошка упала с дерева, приземлилась на четыре лапы, и, прижимаясь к земле и бросаясь из стороны в сторону, побежала к забору. Вороны с высоты бросались на нее, клювами выдирая клоки шерсти. В какой-то момент я подумал, что до забора добежит не пушистая сибирячка Дымка, а гладкая египтянка. Вороны же сделали выводы, бросили недостроенное гнездо и принялись за строительство нового, но намного выше: веточки, прутики, замазка в клювах… И в завершение строительства вечером, когда на базе никого, кроме меня, не было, утащили тряпку, вывешенную Хозяином для просушки. Прочная цепь спасла ворон от моей ярости. В трёх шагах от меня они деловито раздирали ткань, после пары подскоков взлетали и уносили свою будущую постель по кусочкам в гнездо.


История с воронами получила продолжение. Однажды Хозяин приехал на базу не с утра, как обычно, а позже. Из машины он вышел, держа в руках котёнка: «Пацан, познакомься, это Пушок, будет в цехе мышей ловить!» Я встал на задние лапы, широко их расставив, цепь натянулась, придав мне устойчивость. Хозяин, наверное, подумал, что я хочу рассмотреть котёнка поближе... Всего-то нескольких звеньев цепи не хватило моим клыкам, чтобы выхватить его из хозяйских рук, а потом — гуляй, шланг, по бокам, хотя это того стоило! «Но-но, ты испугал Пушка!» — Хозяин повернулся и скрылся в цехе. Через несколько дней котёнок освоился настолько, что вышел во двор. Ко мне он подойти не решился, его привлёк шум на вершине вяза. Пушок скрылся в траве, направляясь к дереву, чёрно-серая масса упала сверху в траву… Шума драки не было, котёнок даже не понял, что произошло. Через минуту захлопали крылья, и ворон потащил растерзанное тельце Пушка в гнездо. Видимо, он решил предотвратить посягательства на свою семью. Перед отъездом Хозяин долго искал и звал котёнка, даже открыл мою пасть и осмотрел клыки — не в крови ли?
На соседней базе, за забором живёт Машка-корова. Она сука, то есть собака, московская сторожевая, но несколько раз я слышал, как её хозяин за спокойствие и добродушие называл Машку коровой. Она иногда прибегала на нашу базу и заигрывала со мной. Хозяин, видя её, спускал меня с цепи: «Иди, подружка твоя прибежала. Щенки, правда, страшно красивыми могут получиться», — смеялся он. Но Машка долго не подпускала меня к себе. Если ей надоедали мои домогательства, она гонялась за мной и кусала за ляжки, а я убегал, скуля от невозможности ответить ей тем же.


В одно из своих посещений Машка, погоняв меня по всей базе, подошла к Хозяину, как бы желая пожаловаться на моё поведение. «Что, достал он тебя, Машка?» — рассмеялся тот, потрепав её за уши. Не понравилось ли ей столь фамильярное обращение или у неё болело ухо — не знаю, но она зарычала на моего Хозяина! У меня уже случались кратковременные головные боли, я тряс головой, и всё проходило. Сейчас же к желанию защитить Хозяина прибавился взрыв боли, и я бросился на Машку. Очнулся, когда Хозяин оттаскивал меня, брыкающегося, к вольеру. Красная пелена сошла с глаз, и я начал понимать, что он говорит: «Пацан, что случилось?! Ты чуть было не загрыз Машку, она отлёживается за контейнером! А если она издохнет, что я скажу Андрею?! Ты что, с ума сошёл?!» Я лежал на боку, сил не было пошевелить даже хвостом. Хозяин обратил на это внимание: «Что-то с тобой неладно… — погладил меня по шее и продолжил: — Посмотрим, что будет дальше, а пока посидишь на цепи».


Потом были и другие подобные неприятности, не хочу даже вспоминать о них. Хозяин повёз меня к Айболиту. Тот встретил нас не так приветливо, как обычно. Хозяин серьёзно и с надеждой в голосе сказал: «Вот, доктор, мы приехали на осмотр. По телефону я вам описал все симптомы». Я не прислушивался к разговору, впервые лежа мордой к окну, и меня больше занимало движение за стеклом. Только обрывки фраз царапали сознание: «Не лечится… Предлагаю укол… Не мучайте ни себя, ни собаку… Решите — приезжайте, могу я приехать…»


…Я отдыхаю перед ночной сменой. Хозяин, уезжая, сказал, что всё будет хорошо. Я люблю его и верю ему, вопреки логике и инстинкту.

Понравился рассказ?

Свяжитесь с нами:

  • Facebook - Black Circle
  • Twitter - Black Circle

© 2020 Алекс Аркадьев